Молчанов В.И. Исследования по феноменологии сознания

Подождите немного. Документ загружается.

296

'206+8(1+( + /;<4

Разумеется, что понимание гуссерлевской аналитики опыта

предполагает чтение текстов Гуссерля. Вопрос в том, поглоща-

ется ли это чтение интерпретацией, которая в свою очередь свя-

зана с пониманием и интерпретацией других текстов. В какой сте-

пени необходима интерпретация смысла текста (интерпретация

—

это всегда интерпретация смысла, но не всегда

—

текста; различие

интерпретации текста и истолкования ситуации мы здесь не рас-

сматриваем), в котором речь идет о первичном формировании

смысла, о придании смысла и т. п.? Очевидно, что интерпретация

неизбежна, ибо гуссерлевский текст есть не некая первичная дан-

ность, но феномен культуры, к изучению которого приступают от-

нюдь не в младенческом возрасте. Однако неизбежность интерпре-

тации вовсе не означает ее тотальности. Интерпретация

—

это «не-

избежное зло», уменьшение которого является задачей аналитики

опыта, а в данном случае

—

задачей воспроизведения гуссерлевской

аналитики. Перефразируя Ньютона, можно сказать: «Дескрипция,

избегай интерпретации!». Аналогичным образом обстоит дело

и с переводами с иностранных языков; когда говорят, что любой

перевод

—

это интерпретация, то это верно лишь в той мере, в ка-

кой осознают, что интерпретация неизбежно вкрадывается в пе-

ревод и что переводчик должен осознавать, какова же его исхо-

дная и конечная интерпретация. Если бы перевод текста был все-

цело его интерпретацией, то тогда читатель имел бы дело только

с переводчиком, но не с автором. Абсурдность этой ситуации за-

ставляет поставить вопрос о том, что же содержится в переводе,

кроме интерпретации. При этом речь идет не столько о передаче

намерений автора, сколько о передаче артикуляции смысла. Осо-

бая ситуация с переводами философских текстов (и особенно фун-

даментальных) состоит в том, что здесь речь идет не столько о пе-

редаче выраженного или имплицитного смысла, сколько о пере-

даче описания того, каким образом вообще артикулируется смысл.

Различие между философским и любым нефилософским текстом

состоит как раз в этом

—

в любом тексте, будь это религиозный, ху-

дожественный, политический и т. д., имеет место артикулирован-

ный смысл, который необходимо расшифровать, понять и интер-

претировать. Однако и в этих текстах есть нечто такое, что не

поддается какой-либо интерпретации, ибо представляет собой не

что-то артикулированное, но сам способ артикуляции. Философ-

ский текст отличается тем, что в нем как раз в первую очередь речь

идет не о некотором «содержании», но о способе артикулировать,

297

iv. 2126+4+32 /;<42 + +14(';'(42[+* 4(3-42

выделять, отделять, различать вещи, обстоятельства дел, свойства

предметов, «психические акты» и т. д.

Если сказанное передать так: «философия занята прежде всего

субъективным», то эта формулировка не избавляет от разъяснения,

каким образом и для чего философия занята им. Ведь это можно

понимать и так, что субъективное

—

это содержание философии,

а различные философские учения по-разному интерпретируют

субъективное. Впрочем, речь идет не об определении философии,

но о специфике философского текста. Философское учение может

объявить своим предметом бытие, однако в самом тексте раскрыва-

ется не «само бытие», но «смысл бытия» и при этом опять-таки воз-

можен вопрос, каким образом артикулирован этот смысл. Необхо-

димым фоном любого переданного содержания (в самом широком

смысле) является выделяющая это содержание «инстанция», разли-

чающая и идентифицирующая субъективность.

Попытки получить доступ к субъективному предпринимались

и предпринимаются в основном посредством реконструкции субъ-

ективного по той предметности или по тому содержанию, которое

устанавливается (конституируется) и идентифицируется субъектив-

ностью. Однако именно такого рода реконструкции превращают

субъективное в некоторую квазипредметность, которой предписы-

вается лишь функциональная роль. Такая реконструкция имеет ско-

рее практическое значение для регуляции деятельности и поведе-

ния. При этом сама реконструкция и ее процедуры должны быть,

конечно, прояснены. Это означает, что должен быть сделан следу-

ющий шаг реконструкции, но уже не по объективациям субъектив-

ности, но в соответствии с тем опытом, в рамках которого могут

возникать указанные квазипредметности («образы» вещей). Фор-

мально мы имеем здесь дело с бесконечным регрессом (или, если

угодно, прогрессом), но реально речь идет лишь о нескольких воз-

можных уровнях рефлексии.

В контексте проблемы определенности мира Гуссерль говорит

по крайней мере о двух видах субъективности: «Конечно, если [та-

ковы] природа, социальность, культура, если объективный мир та-

ков, что делает возможным непрерывно прогрессирующее знание,

тогда должна, конечно, и субъективность быть рациональной в той

мере, в какой она должна быть реконструируемой из этой объек-

тивности и [должна быть] созерцаемой из субъективности в не-

прерывной согласованности. Но эта реконструируемость была бы

только некоторой структурой рациональности и не означала бы

298

'206+8(1+( + /;<4

еще (…) рациональности субъективности, определенной во всех

своих моментах»3.

В этом пассаже ощущается все же некоторая несогласованность.

Разумеется, общий смысл этого отрывка предельно ясен: текучая

жизнь субъективности не может быть полностью рациональной

и определенной, в отличие от определенности природного бытия.

Однако все не так просто, тем более что ничего специфически фе-

номенологического (гуссерлевского) в такой интерпретации этого

текста не содержится. Проблематичность такого противопостав-

ления выявляет себя в том месте этого текста, когда Гуссерль го-

ворит о реконструируемости субъективности из объективности,

а затем добавляет, что эта субъективность должна быть созерцае-

мой из субъективности. Даже если допустить, что это невольная

ошибка

—

Гуссерля или того, кто расшифровывал его стенографи-

ческое письмо,

—

и вместо субъективности во втором случае должно

стоять слово «объективность», то это мало что меняет. Здесь мы

имеем дело с тем редким случаем, когда замена термина на проти-

воположный по значению («субъективность» на «объективность»)

не изменяет смысла проблемы и не отменяет проблематичности

описания. Дело в том, что если «субъективность должна быть ре-

конструируема и созерцательно дана в непрерывной согласован-

ности из объективности», то всегда остается вопрос об исходной

точке этого созерцания. Так или иначе, речь идет о двух субъектив-

ностях, из которых одна «согласованно созерцает» другую

—

рекон-

струированную из объективности. Если же эта субъективность, как

это следует из гуссерлевского контекста, представляет собой теку-

чую, иррациональную, неопределенную жизнь, то о каком «согла-

сованном созерцании» может идти речь? Иначе говоря, иррацио-

нальная текучая жизнь вряд ли может быть охарактеризована как

согласованно наблюдающая или рефлектирующая субъективность.

Можно было бы, конечно, ввести еще один уровень субъективно-

сти, так сказать, промежуточный

—

между текучей жизнью и рекон-

струируемой субъективностью, однако это не отменяет проблемы

соответствия этой субъективности и иррациональной жизни созна-

ния. В Лекциях по феноменологии внутреннего сознания времени эта же

проблема выступает как проблема соответствия «абсолютного, са-

моконституирующегося потока сознания» и уровня «ретенциально-

теперь-протенциальных фаз».

Е. Husserl. Analysen zur passiven Synthesis. Husserliana

, Den Haag: Martinus

Nijhoff, 1966. S. 436.

299

iv. 2126+4+32 /;<42 + +14(';'(42[+* 4(3-42

Вопрос в том, насколько необходимо допущение иррациональ-

ной субъективной жизни в феноменологии сознания. Конечно, ме-

тафизика потока иррационального бытия может быть необходимой

для романтически окрашенного мировоззрения, но является ли она

необходимой для феноменологической дескрипции? Разрешима ли

альтернатива рационально просчитываемой и иррационально те-

кучей субъективности? Речь идет о разрешении этой альтернативы

в контексте проблемы дескрипции опыта и противопоставления

аналитики опыта и интерпретации. В целом же любая теория со-

знания, уже хотя бы потому, что создается не без участия челове-

ческого сознания, соответствует определенному аспекту человече-

ского бытия. Теория отражения, активизм, интенциональность как

«имманентная предметность», интенциональность как функциони-

рующее смыслопридание, сознание как ментальная деятельность

мозга, сознание как усмотрение сущностей и ценностей и т. д.

—

каж-

дая из этих теорий так или иначе затрагивает определенное отно-

шение человека и мира, однако далеко не каждая заботится о своем

самообосновании, что как раз подразумевает аналитику осущест-

вляемого сознанием опыта. Например, теория отражения как те-

ория функциональных квазипредметностей (образов) может быть

применима в сфере регуляции поведения и предметной деятельно-

сти. Однако в этой теории отсутствует анализ опыта сознания, и по

простой причине: сам этот опыт даже не предполагается. Сознание

предстает только как «субъективный образ объективного мира».

Гуссерль, анализируя в

ЛИ

теорию отражения, указывает на то, что

образ, чтобы стать образом, нуждается еще в чем-то ином, а именно

в том, чтобы ему был придан смысл образа.

В то же время вопрос о том, каким образом осуществляется ана-

лиз опыта у самого Гуссерля, не решается простым указанием на

теорию интенциональности. Последняя может выступать и как

интерпретация (если речь идет об истолковании термина «ин-

тенциональность», о сравнении брентановского и гуссерлевского

понимания интенциональности и т. д.), и как аналитика опыта,

когда речь идет о введении основных различий, без которых теория

интенциональности невозможна. Изложение того, какова струк-

тура интенциональности, относится к сфере интерпретации, раз-

личение различений

—

к аналитике опыта. Опыт различения сни-

мает альтернативу между иррациональной текучей жизнью и ра-

ционализированными структурами субъективности. Различения

не являются ни иррациональным потоком сознания, ни функцио-

нальными квазипредметностями. Различения, постоянно перестра-

300

'206+8(1+( + /;<4

ивая свою иерархию, коррелятивны границам, отделяющим друг от

друга предметности, сферы действия, различного вида опыты, т. е.

границам, образующим мир человека. Благодаря опыту различений

может быть написан и прочитан «текст мира», однако одно из не-

маловажных различий между текстом и не-текстом указывает на ме-

тафоричность этого выражения. Опыт как многообразие различе-

ний коррелятивен миру как иерархии различенностей

—

значений,

опытов, регионов сущего.

Опыт различений можно назвать метасознанием, дающим доступ

к аналитике опыта и, соответственно, к аналитике мира и отделяю-

щим от аналитики опыта интерпретацию, которая связана всегда,

явно или не явно с определенной концепцией сознания и, соответ-

ственно, с определенной концепцией мира как целостности.

Проследить на протяжении всего текста

ЛИ

различие между ана-

литикой опыта и интерпретацией, т. е. указать на то, где Гуссерлем

осуществляется аналитика опыта, а где излагается теория сознания,

которая может быть так или иначе интерпретирована, такая задача

здесь не стоит. Речь идет лишь о проведении этого различия в ре-

шающих пунктах и о выявлении предпосылок, с одной стороны,

аналитики опыта, с другой

—

интерпретации. Уже эта задача явля-

ется достаточно сложной, ибо между аналитикой опыта и интер-

претацией не непроходимая граница, но подвижная грань. Таким

образом, задача состоит вовсе не в том, чтобы установить некото-

рое окончательное содержание

ЛИ

Гуссерль начинает

том

ЛИ

с обширного введения, где он разъ-

ясняет метод, каким должна пользоваться феноменология, чтобы

в качестве нейтральной науки быть основой, с одной стороны, ло-

гики, а с другой

—

психологии. Уже указание на нейтральность фе-

номенологии подразумевает, что феноменология не должна заим-

ствовать какие-либо предпосылки из других наук. Рефлексия как

метод исследования и беспредпосылочность как непременное усло-

вие исследования

—

эти два необходимых элемента феноменологии

непосредственно связаны с задачами, которые ставит перед собой

Гуссерль. Если в

томе Гуссерль разрабатывает программу чистой

логики как основы наукоучения (под наукой здесь понимается те-

оретическое знание), то уже во Введении во

том речь идет о фе-

номенологии логических переживаний.

Разъясняя идею чистой логики, Гуссерль различает номологи-

ческие (абстрактные, теоретические) и конкретные (описатель-

ные) науки. Первые являются основными науками, из которых кон-

кретные науки черпают свое теоретическое содержание. В отноше-

301

iv. 2126+4+32 /;<42 + +14(';'(42[+* 4(3-42

нии теоретического знания он различает три вида связей, которые

имеют место в любом познании: «а) Связь переживаний в позна-

нии (Erkenntniserlebnis), в которых субъективно реализуется на-

ука, т. е. психологическая связь представлений, суждений, усмотре-

ний, предположений, вопросов и т. д., в которых осуществляется

исследование (…) в) Связь исследованных в науке и теоретически

познанных вещей, которые как таковые составляют область этой

науки (…) с) Логическая связь, т. е. специфическая связь теорети-

ческих идей, которая конституирует единство истины определен-

ной научной дисциплины»4. Гуссерль указывает на нераздельность

и в то же время нетождественность связей вещей и связей истин.

Вместе они образуют объективную идеальную связь, пронизываю-

щую все научное мышление, т. е. составляют объективное основа-

ние науки, объективно-идеальные условия ее возможности.

Как бы ни относиться к гуссерлевскому различию между вещами

и истинами, во всяком случае, оно не содержит в себе внутренних

противоречий или эквивокаций. Другое дело

—

субъективные усло-

вия возможности теории. С одной стороны, к субъективным усло-

виям причисляются акты мышления и познания (переживания в по-

знании), которые трактуются как психологические. С другой сто-

роны, идеальные условия возможности теории также разделяются

Гуссерлем на субъективные и объективные. Получается так, что

к субъективным условиям относятся как реально-психологические,

так и идеально-ноэтические. К ноэтическим условиям Гуссерль от-

носит способность отличать истину от лжи, отдавать предпочте-

ние очевидному перед слепым предубеждением. Ноэтические

—

это

условия, вытекающие из формы субъективности, но не связанные

с какими-либо особенностями конкретных единичных субъектив-

ностей. Если принять в расчет, что очевидность

—

это также пере-

живание, что форма субъективности в феноменологии

—

это не пу-

стая форма кантовского трансцендентального субъекта, то налицо

два вида переживаний и два вида субъективности.

Гуссерль не уделил должного внимания этой эквивокации в пер-

вом томе: субъективным здесь называется и психологическое, и но-

этическое. Очевидно, что мы имеем здесь дело с эквивокацией

—

если употребить излюбленный термин Гуссерля. В то же время эта

эквивокация оказывается весьма продуктивной: она фиксирует ис-

ходную проблему феноменологии сознания: получить доступ к неп-

сихологической субъективности, к таким формообразованиям субъ-

Э. Гуссерль. Логические исследования. Ч.

1909. С. 154–155 (перевод изменен).

302

'206+8(1+( + /;<4

ективности, которые уже не являются фактами или событиями пси-

хологической жизни индивида.

томе Гуссерль терминологически не соотносит «реальную»

и «идеальную» субъективность; эта эквивокация сохраняется

в определенном виде и во

томе. И когда Гуссерль говорит о логи-

ческих переживаниях, эта эквивокация способствует тому, чтобы

понимать переживание в психологическом смысле5. Между тем

речь идет об актах мышления, которые направлены на логическое,

и сама эта направленность, пусть даже она ситуативно обусловлена,

выходит за пределы каузальных связей, ибо в ней мыслится нечто,

что трансцендентно каузальности.

Для того чтобы перейти от реконструкции гуссерлевского хода

мысли к аналитике опыта, отметим, что, как бы Гуссерль ни по-

нимал субъективное

—

психологически или непсихологически,

—

ключевым словом, обозначающим субъективное, у Гуссерля оста-

ется переживание. Реконструкция аналитики опыта отличается от

реконструкции содержания. Последняя непосредственно связана

с интерпретацией. Первая предполагает не только реконструкцию

содержания (необходимость которой мы еще раз отметим), но

и аналитику опыта, которая осуществляется вместе с реконструк-

цией аналитики опыта.

Итак, прежде всего следует указать на исходный пункт рассужде-

ний Гуссерля, в котором обнаруживается этот опыт,

—

это различия

связей вещей, связей переживаний, связей логических истин. Вы-

деление этих регионов связей не следует логически из каких-либо

предпосылок или аксиом, это различие, как и любое различие, не

воспринимается органами чувств. Это одно из онтологических

различий (вернее, два различия). На языке Гуссерля это озна-

чало бы выделение регионов бытия, однако лучше было бы оста-

вить за этими регионами обозначение «регионы связей», ибо как

раз то, что не воспринимается, но мыслится, причем не измыш-

Такого рода упреки в адрес Гуссерля не замедлили появиться после выхода

в свет второго тома. Отвечая на критику Гуссерля, Зигварт писал: «И все

же он сам учит, что достоверность логических законов есть «переживание»,

и апеллирует к очевидности, в которой раскрывается истина. «Переживание»

есть все же эмпирический психический факт, а очевидность

—

состояние духа,

которое мы испытываем в определенное время. Как раз на этой испытывае-

мой нами очевидности основываются предыдущие параграфы. Если это эмпи-

ризм и «психологизм», то Гуссерль сам повинен в этой ереси. К чему тогда

спор?» (Ch. Sigwart. Logik. Bd.

Tübingen, 1921. S. 25.)

303

iv. 2126+4+32 /;<42 + +14(';'(42[+* 4(3-42

ляется, но принуждает мыслить именно так, есть различенность,

граница между вещами, переживаниями и истинами. Скорее саму

эту различенность следовало бы назвать бытием, бытием иерархи-

ческого мира человека. Мышление различенностей, а это не что

иное, как опыт различений, указывает на онтологическую укоре-

ненность мышления и одновременно на его непредметность. Раз-

личение и различенность не подвластны интерпретации. Можно

различным образом понимать логическое, вещественное и психи-

ческое, но проведение границы между ними нельзя каким-либо об-

разом интерпретировать.

Граница между логическим и психологическим

—

это исходный

пункт и одновременно цель гуссерлевских рассуждений в

томе

ЛИ

это реальная предпосылка анализа и его конечная цель. Гуссерлев-

ская аргументация, обнаруживающая различного рода следствия пси-

хологизма, как бы укрепляет эту границу: «Никакая мыслимая гра-

дация не может составить переход между идеальным и реальным»6.

Кроме того, вычленение различного понимания предмета и за-

дач логики, выведение упомянутых различных следствий психоло-

гизма

—

это также аналитика опыта или, лучше сказать, аналитиче-

ский опыт. Доступ к этому опыту или хотя бы к реконструкции ана-

литического опыта других достигается переключением внимания

от того, что выделяется, к самому «процессу» выделения. В другом,

предметном, аспекте это можно было бы предварительно назвать

«переключением внимания» (говоря на интерпретативном языке)

с предмета на границу между этим предметом и другим предметом

и т. п. Небезынтересно зафиксировать такое переключение у самого

Гуссерля. Проведя указанное выше различие между вещами, пере-

живаниями и истинами, Гуссерль пишет: «Ничто не может быть, не

будучи так или иначе определено (ohne so oder so bestimmt zu sein);

и то, что оно есть и так или иначе определено, именно и есть истина

в себе, которая образует необходимый коррелят бытия в себе»7.

Перевод достаточно точно передает смысл гуссерлевского обобще-

ния предыдущего рассуждения относительно того, что связь вещей

и связь истин даны всегда вместе и их нельзя оторвать друг от друга.

Существование вещи и связь вещей приобретают объективную зна-

чимость, по Гуссерлю, только благодаря связям истин. Поскольку

истина

—

это определенность бытия, то эта определенность служит

одновременно условием бытия.

Э. Гуссерль. Указ. соч. С. 58.

Там же. С. 201.

304

'206+8(1+( + /;<4

Как это ни странно, иногда недостаточно точно передать смысл,

а именно, когда «речь идет» о «формировании» смысла, об анали-

тическом опыте. Кавычки в предыдущем предложении указывают,

что эти языковые средства взяты из сферы интерпретации и при-

менимы к аналитическому опыту лишь метафорически. Строго го-

воря, не «речь идет» о различии, но благодаря различию (разли-

чению) возможна речь, возможно письмо, возможен счет. Смысл

отнюдь не формируется, т. е. «речь идет» не о процессе обработки

чего-то бесформенного, но смысл выделяется благодаря приоста-

новке различений. Как же можно говорить о различениях, если

о них «не идет речь»? Дело как раз в том, что следует различать

само различение и речь о нем, его обозначение, его классифика-

цию и т. д. Различение

—

это внеязыковой опыт, который, в случае

необходимости передачи его другим, маркируется, фиксируется

в языке. В отличие от смысла, различение ничего не выражает,

но лишь констатирует свое место в иерархии других различий.

Выражение (выдавливание)

—

это всегда деформация опыта, это

столкновение ассоциаций, настроений, чувств, осознания, раз-

мышления и т. д. Именно этот комплекс «выражается» в сужде-

нии, вопросе, просьбе и т. д. Как раз поэтому «выражение» можно

по-разному интерпретировать. Можно совершать «археологиче-

ские» открытия, склеивать фрагменты чувств, настроений и т. д.,

а из них создавать тексты преимущественно эстетического назна-

чения, но это все имеет только косвенное отношение к аналитике

аналитического опыта.

Опыт различений является простым, и даже простейшим, само

собой разумеющимся опытом, и именно поэтому на него так трудно

«обратить внимание», ибо «переключение внимания», о котором

шла речь выше

—

это также один из видов различения. Если мы пе-

реключаем внимание, скажем, от куба, данного в одной перспек-

тиве, к кубу в другой перспективе, то это предполагает прежде всего

различение перспектив. «Работа» различения первичней, чем виде-

ние того или иного куба. Различие перспектив, между которыми

нет какой-либо средней, промежуточной, как раз и создает возмож-

ность видеть тот или иной куб.

Возвращаясь к приведенным выше словам Гуссерля, следует от-

метить, что буквальный перевод слов в скобках был бы все же по-

лезней

—

не для уточнения смысла, но для того, чтобы сделать до-

ступным аналитику аналитического: «Ничто не может быть без

того, чтобы не быть так или иначе определенным», или не так бук-

вально: «Ничто не может существовать, если оно не существует как

305

iv. 2126+4+32 /;<42 + +14(';'(42[+* 4(3-42

нечто так-то и так-то определенное». Такой перевод делает более

явным «переключение внимания» от вещей к их пределам, грани-

цам, к их определенности, которая и составляет их бытие. Гуссерль,

правда, говорит о «бытии в себе» как о простом существовании ве-

щей. Однако понимание истины как определенности вещей, само

«переключение внимания» с вещей на их границы, само различие

между вещами и их определенностью указывает на то, что Гуссерль

невольно выходит за пределы своего понимания мира как совокуп-

ности предметов. Если строго следовать гуссерлевскому утвержде-

нию, то мир предстает отнюдь не как совокупность вещей, но как

«совокупность» их определенностей, их границ. Различие истины

в себе как определенности вещи (бытие) и бытия в себе как самой

вещи (сущее) можно истолковать как «предтечу» хайдеггеровского

онтологического различия. Несомненно, что хайдеггеровское раз-

личие бытия и сущего принадлежит как интерпретативному, так

и аналитическому измерениям; в последнем случае оно оказыва-

ется достаточно продуктивным: бытие

—

это границы регионов «бы-

тия», в том числе

—

региона «вещь»; сущее

—

совокупность регионов,

среди которых регионы вещей, лучей света, звуков, запахов, иде-

альных предметностей и т. д. «Бытие сущего» не только «вне» лю-

бого сущего как его граница, но и «внутри» каждого региона как ие-

рархия его внутренних различий.

Разумеется, это интерпретация, но в ее основе

—

серия различе-

ний: во-первых, воспроизведение самого хайдеггеровского различия,

во-вторых, различие границ регионов и иерархии различий внутри

регионов, в-третьих, различие совокупности вещей и совокупности

регионов (часть и целое) и другие, менее явные различия.

Характерно, что Гуссерль завершает

том

ЛИ

именно рассма-

триваемым различием, а не каким-либо утверждением или тези-

сом. Различие логического, психологического и вещного состав-

ляет одну из предпосылок дальнейших феноменологических ис-

следований.

Вопрос о предпосылках феноменологии (или феноменологи-

ческих предпосылках) эксплицитно вводится Гуссерлем в §7 Вве-

дения

тома

ЛИ

. Речь идет о «принципе беспредпосылочности

теоретико-познавательных исследований», согласно которому не-

обходимо исключить все допущения, «которые феноменологиче-

ски не могут быть полностью и всецело реализованы». Эту форму-

лировку можно было бы посчитать достаточно простой, если бы

не необходимость разъяснения, что означает «феноменологически

реализовать»?